Альманах «Российский колокол» № 4 - Альманах Российский колокол

Утром их разбудил громкий со звоном стук.

– Чтой-то нам в этот раз не везет, – Лукич встал с постели.

– Ах ты, дрянь какая! – доносился с веранды звук знакомой картечи. – Ваня! Иди сюда! Потом оденешься!

Лукич в кальсонах вышел на веранду:

– Открой дверь, воздух спертый. – не заметив ничего особенного, зевнул Лукич, – Точно, Филя, дышать нечем. А?

Из темного угла раздалось угрожающее утробное завывание, и сверкнули два глаза.

– Лови! – Валя с мешком наперевес кинулась на табурет, из-под которого стремглав метнулась облезлая кошка.

Лукич хотел открыть ей дверь, но истошный вопль «Закрой, придурок!» пригвоздил его к земле. По всему полу валялись кусочки сырого мяса, приготовленные для жаркого. Кошка скрылась за холодильником. Валя схватила швабру и стала дубасить ею об пол за холодильником. Филин посмеивался, кошки там давно не было: она сидела, сжавшись в грязный комочек на полке с банками, наивно сверкая глазами и шипя, надеясь своим глупым урчанием испугать Валентину.

– Ах ты!

Кошка, обезумев от страха и голода, добежала по застекленной стене веранды до потолка, цепляясь и стуча когтями по стеклу, безудержно заскользила вниз и, закричав изо всех сил, слетела на пол. Валя ухватила ее за тощий хвост. Филин с удивлением заметил, что на руках у Вали видавшие виды рабочие рукавицы, а рукава мохеровой кофты алого цвета по локоть завернуты. Она вынесла кошку на улицу. Та извивалась, царапалась и кусалась, кричала, то жалостно, то безнадежно, то пытаясь испугать и, наконец, изловчившись, укусила Валю чуть ниже локтя.

– Ах ты! – Валя хотела ударить ее всклокоченной буйной головушкой изо всей своей женской силы об угол старого дома, но рукавица соскользнула с кошкиного хвоста, и кошка, не успев поверить в свое спасение, исчезла быстрее ракеты.

Валя сняла рукавицы, положила их на развилку толстых яблоневых веток и ушла в дом, села за стол, налила себе холодного чаю и стала щелкать семечки, глядя в раскрытую дверь, за которой расцветало бабье лето, стрекотали кузнечики, стоял Лукич… Стоял, стоял и прямо в кальсонах пошел прочь от своей дачи. Филин догнал его и заставил переодеться.

Потом они ехали в город на электричке, потом – в автобусе, потом Лукич долго не мог попасть в замочную скважину своей квартиры, а когда открыл дверь и вошел, остановился в прихожей перед зеркалом как вкопанный. Филин наблюдал, как эпилептик прикасался к своему лицу пальцами, как изучал линии на ладони, потом усмехнулся, сел под зеркалом и уставился в одну точку.

– Вставай, Лукич, – потревожил его Филин. – Твоя келья скоро лопнет от мировой скорби. Вставай!

– К Витьке пойдем, – подскочил Лукич. – К Витьке! Здесь мне страшно.

Они вышли на улицу.

– Чего боишься? – спросил Филин на ходу, мельком заметив остановившийся взгляд Лукича.

– Не знаю, – эпилептик почти бежал. – Надо жить надеждой, завтрашним днем, но там много ли светит? Вот, смотри на нее, – их обгоняла женщина, вся устремленная вперед. – Вот, смотри на нее! Труп уже! А все бежит, как петух с отрубленной головой.

– Где? – остановился Филин.

– Да везде! В машинах, в домах, в больницах рядами койки, а на них – покойники, и я уже разложился.

– И я? – хохотнул Филин.

Лукич вздрогнул, приотстал, Филин оглянулся, ткнул в него пальцем и снова хохотнул.

– Вот раскатился! – обиделся Лукич. – Кругом люди гибнут!

Они зашли в автобус на остановке, но Лукич сразу выпрыгнул обратно.

– Ты что? – догнал его Филин.

– Они истлели уже, кости торчат, прах… Полный автобус. Не могу!

Вены под глазами и на лбу у него вздулись. Филин приложил к его лбу свою ладонь, замычал, спокойно выдерживая напряженный, больной взгляд Лукича…

– Пошли лучше пешком, – коротко улыбнувшись, предложил эпилептик, – в автобусе воздух спертый, поэтому мне все это так и кажется. Я знаю, что такого не может быть ничего… Хотя через сто лет все эти люди… Их не будет. Я боюсь! – он схватил Филина за рукав. – Ужас, понимаешь? Белый ужас.

– Ну и что? – спросил Филин.

– Как?! – поперхнулся Лукич. – Что, ну и что?

– Все.

– Не может быть! Есть вещи ужасные! Ты молодой еще.

– Ну и что? – угрюмо повторял Филин.

– Да? – едва поспевая за ним, вдруг растеряв всякую агрессивность, переспросил Лукич. – Пусть так, пусть эдак, пусть хоть как! Ну и что?! Ты… Как это ты додумался? А смерть? Предательство? Мучения? Неизвестность, конец света, черные могилы… Черт побери! Ну и что?! – от быстрой ходьбы лицо его разгорелось, ему вдруг стало тепло и легко, – вон автобус. Поехали!

– Нет-нет! Проветрись, – заартачился Филин. – Тебе полезно.

– Я почему-то забываю иногда, что человеку столько всего предстоит! Он так много может! – Лукич разволновался. – Да, я знаю, что ты пригрел меня, как… щенка подбитого…

– Пригрел меня ты, – поправил Филин.

Они стояли у квартиры номер 53, и Лукич торопливо объяснял:

– Это благодаря ему я летом с геолухами хожу. Его зовут Витя. Виктор Семенович.

Дверь оказалась открытой. Витя обнял Лукича, провел его в комнату. Окна в доме были заклеены этикетками от вин, коньяков, шампанских и водок разных сортов. Горели настольные лампы, доносились звуки фортепьяно.

– Вот это мой друг, Филин. Витя, слышь, это мой друг. И знаешь, Витя, я от Вали, кажется, ушел. Ушел.

– Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, – запел Витя.

– Ты давно приехал? – спросил Лукич и, не надеясь на ответ, сказал снова: – Витя, это мой друг Филин.

– Филин… – запел Витя. – Это чувство!

– Это птица, которая по ночам летает, а днем слепнет, – объяснил Лукич. – Витя! Мне ж нельзя!

– За мой приезд-зд-зд-дз-дз. Одну маленькую… Играй, играй! – крикнул он в другую комнату. – Я тебе прямо в фортепьяно подам!

За пианино сидел короткостриженый парень. Он негромко импровизировал. Витя поставил рядом с ним рюмку.

– Скоро пойду, – улыбнулся парень. – Надо поспать немного.

Над пианино висела фотография человека в шляпе.

– Это я Витьке подарил, – сказал эпилептик Филину. – Это Алехин. Гений. Разбился и оставил свет. Ни залапать, ни запятнать. Я когда играю, я тоже так в человека захожу… Не то что я соперника насквозь вижу, но часто то, что в нем, то и во мне, а там, сам знаешь, чего только нет! Как без кожи оказываюсь. А народ думает, что играет в шахматы со мной!

Лукич пожал плечами и умолк.

Из-за пианино торчала книга в темном толстом переплете. Филин, слушая музыку, пытался прочесть название, не вставая с места, но надпись, сделанная когда-то золотыми буквами, сильно стерлась – только контуры остались.

– «ЧЕЛОВЕКЪ» – все же прочитал Филин. – Старое издание. «Человек» еще написан с твердым знаком.

Геолог Витя, пританцовывая, задел стоящий у